ОТРАНТО. ПОЛНОЧНЫЕ ЗАМЕТКИ

Южные города осенью, зимой и ранней весной становятся совсем непохожи на себя летних, но похожими на себя настоящих. Мощеные улочки малолюдны, но не пустынны. Жизнь в них как пульсация голубой жилки на виске: чуть заметна, но горяча. Имя этим приморским городкам безмятежность, спокойствие, созерцательность, тихая радость.

Притихший Отранто будто есть продолжение меня самой. Солнечный луч скользит по шершавой стене. Вслед за ним скользит моя улыбка. Улыбка не кому-то, а улыбка сама в себе. Она похожа на подрагивающие солнечные лучи. Кажется, проведу рукой по их паутинчатым, струнам, и воздух наполнится мелодичными хрустальными переливами. В горловине переулка слышны чьи-то шаги. Вслушиваюсь как вслушиваются в далекие музыкальные аккорды или в ритмичный шепот моря. Нет, это мое сердце ритмично отмеряет «Топ-топ», «тук-тук», «я рядом, я с тобой». Взгляд смешивается с небесной синевой.

Над моей головой – ветка увядшей герани, словно ресница, смахивает последний отголосок душевного смятения. Иссушенная герань прекрасна в своем увядании, изломах, несовершенстве. Она рассказывает о естественном завершении всего, и столь же неизбежном возрождении, начале. «Герань, ты такая маленькая и хрупкая, но у тебя есть природное мужество принимать течение вещей таким, как оно есть. Ты – отважная», – задрав голову, я веду задушевную беседу с цветком. Из-за моей спины раздается: «А ты красивая». Оборачиваюсь – на облупленном крыльце музея Отранто, что закрыт на реставрацию со времен Царя Гороха или турецкого завоевания, что прочем одно и то же (об этом рассказывает облупленная же табличка), стоит мужчина. Его нельзя назвать видным и харизматичным – лысая в растрепанных кустиках остатков «былой роскоши» голова, мятая рубашка. Но он составляет единое целое с музейным крыльцом и табличкой в патине времени.

__

ПЕПЕ

– Пойдем, выпьем кофе, – не спрашивает, а скорее утверждает незнакомец и тут же исправляется. – Меня Джузеппе зовут. Для тебя Пепе. Я руковожу реставрационными работами в музее. Играю на саксофоне. Для себя, соседей, иногда на праздниках, саграх. Как тебя зовут?

– Света, – отвечаю я, попадая в телеграфную тональность беседы, – я пишу об Италии и итальянцах. Пою дурным голосом, где настигнет настроение. Кофе уже пила сегодня трижды. Больше не хочу. Как скоро закончатся реставрационные работы?

Пепе, не моргнув глазом, берет меня под руку и увлекает в сплетение улиц. Этому приморскому городку естественно устремляться за отливами-приливами, течь и следовать природным ритмам. Городок столь родной, свой, что у меня не возникает желания выпростать руку из-под руки Пепе, наоборот, очень хочется узнать, а что же будет дальше. Пепе здоровается с прохожим, распахнувшим удивленный взгляд на русскую блондинку и плешиватого реставратора, и продолжает наш диалог (или монологи, что вдруг пересекаются, а потом каждый вновь устремляется в свое русло):

– Реставрация? На все воля Божья. Работа сложная, кропотливая, требует внимания и многих сил. Я угощу тебя соком. Яблочным.

На часах 11-00 утра. Пепе удаляется на кофе, а потом обед, а затем послеполуденный сон. И очевидно, что работа, требующая внимания и сил занимает всего пару-тройку часов его времени. Но эти пару-тройку часов он делает её старательно и вдумчиво, потому что спешить некуда, жизнь-то она – здесь и сейчас. Пепе будто читает мои мысли:

– Некуда спешить. Жизнь не обгонишь. Лучше её просто жить.

Мы здороваемся еще с парой прохожих и красавицей-женщиной средних лет. Женщина покачивая бедрами, пожалуй, так, бёёёдрааами, каравеллой вплывает в устье проулка.

– Это смотритель Торре Матта (прим. авт. – башни-музея в Отранто). Башня закрыта до марта. Все отдыхают от туристов.

– Жаль, – думаю молча. Вслух же произношу. – Я не хочу яблочного сока.

– Хорошо. Выпей апельсинового или воды.

Я вновь улыбаюсь, на сей раз итальянской непосредственности и прямолинейности. Жизнь так коротка, что не стоит тратить её на пустяки и маловажное: спешку, суету, бессмысленные рассуждения и долгие ухаживания. «Ещё немного и мой мимолетный спутник признается, что полюбил меня со всеми… ха-ха-ха!.. вытекающими», – играю в пифию-прорицательницу сама с собой.

А вот и бар. Джузеппе заказывает кофе себе и апельсинового сока и стакан воды для мне. Мы молчим, разглядываем друг друга.

– Дай номер телефона. Я позвоню тебе, – не спрашивает, а вновь утверждает мой спутник. – Я тебя любить буду.

Любовь – божественная «закваска», на которой замешано итальянское бытие. Она сияет в глазах, она трепещет в жестах. О ней говорят. И ее делают. Ею живут.

– Хорошо. Люби меня, Пепе, – улыбаюсь я.

Весь день Пепе писал мне дурацкие смс-ки про мою неземную красоту и родство душ. В чем-то он был прозорлив и прав. Но роман не случился, оставив в памяти чудаковатое предисловие без продолжения и в моей душе непоколебимое чувство причастности к итальянской любви, разлитой в воздухе.

__

Я ГРЕЮ СЧАСТЬЕ ВНУТРИ…

Порт. Улеглась прямо на дощатые мостки, тюкнувшись головой о красную швартовочную тумбу. Лежала, раскинув руки, вбирала в себя эту неразбавленную только что из-под руки божественного живописца синеву. Впитывала спокойствие.  Где-то шумят-дымят города, подпирают частоколом труб свинцовую небесную твердь. Люди с важным видом говорят друг другу откровенные глупости. И бегут, тщетно силясь обогнать время и жизнь. А я недалеко – в считанных тысячах километров и другой вселенной. Покачиваюсь в такт дыхания неохватного моря. Раньше я думала, что счастье однажды радужным цепеллином пикирует на голову, накрывает своей грандиозностью и исключительностью. Где те цепеллины? А счастье вот оно: в поскрипывании выбеленных досок, в солнце сквозь смеженные ресницы, в пересудах чаек, в моем сердце.

__

ЭТО МУЖСКОЙ МИР

В бесцельных прогулках – куда ноги ведут или сердце зовет – есть своя прелесть. Обычный вектор устремленности к цели свернут лентой Мёбиуса. В этом бесконечном плутании нога за ногу, за минусом конечной точки Б маршрутов, важным становится то, что обычно считается сиюминутным. Бытовые мимолетные сценки вдруг видятся завершенными картинами, выпуклыми осязаемыми, полными смыслов и красоты.

Деревянная дорожка из подъеденных временем и стихией брусков, что вторила кромке моря, привела меня к компании рыбаков. Рыбаки в розовых набухших сонным солнцем сумерках походили на марсиан в ландшафтах красной планеты. Двигались чуть замедленно, перебирали удочки, распутывали лески, чему-то приглушенно смеялись. Мое появление осталось для них незамеченным. Воспользовавшись их увлеченностью, присела на прибрежный валун неподалеку – понаблюдать «This is a men’s world». Брутальный, отнаждаченный соленым ветром, морским прибоем мужской мир. Мир загрубелых ладоней, щетины на подбородках, смуглых лиц, отважных прищуров в зыбкий горизонт и белых не тронутых загаром лучиков морщин у глаз. Мир хриплых голосов, перекуров и задушевных разговоров о женщинах, футболе и море. В подобный мир представительнице прекрасного пола вход В., будь она хоть трижды королевой красоты. Я не нарушала назойливым глазком фотокамеры «марсианскую миссию». Кажется, там кто-то только что поймал «пескарика» вооот такого китовьего размера. Раскатистые  «-су», «-ну», «-ру», что на местном салентийском диалекте, означают, очевидно восторг, долго перебирал, сминал и складывал так и сяк ветер. На прощание меня наградили парой-тройкой заинтересованных взглядов. Моя светлая макушка растаяла в загустевшем сумраке. Так пятнышко  молока расплывается по кофейной поверхности. И крепкая гуща вбирает в себя светлую молочную «родинку».

__

ПОЛНОЧНЫЙ ОДИССЕЙ

Бар. Часы показывали без пяти минут полночь. Я – Золушка наоборот. Та сказочная стыдливо убегала за пять минут до обнуления-обновления дня. Я же спокойно подходила к огромной стеклянной двери. На секунду замешкалась: «Стоит ли пить кофе в полночь?». Мои сомнения разрешил чуть солоноватый ветер, еле заметно подтолкнув в спину. Как заботливый мужчина-спутник, чувствуя робкую нерешительность  женщины, теплой ладонью чуть касается её шеи в золотистых завитках  или разлета хрупких лопаток в вырезе платья: «Заходи, милая! Все будет хорошо. Обещаю!».

Вошла внутрь. Вместе со мной в барную дверь бесцеремонно ввалились морские бриз и ропот. Набухли, заполнили собой все пространство и внезапно стихли, спрятавшись в отражение чернильной морской глади и портовых огней в гигантском зеркале напротив.

Бармен – ширью плеч и не золотым, но черным руном бороды – Одиссей. Как знать, возможно, в своих странствиях великий грек заплывал и в эти края.

В былые времена морским путям и волкам, бороздящим Средиземноморье в поисках приключений,  было не миновать Отранто, в те времена Худрунтума. Весь итальянский каблучок звался Великой Грецией и являлся колонией просто Греции. А портовые Бариум, Брундизиум, Худрунтум кишели вавилонским столпотворением лиц и языков с густой примесью пиратского вольного духа. Те времена давно миновали, а бесстрашие, удаль и хитреца корсаров въелась в гены и характеры местных жителей. Вечные Одиссеи в поисках золотого руна.

Передо мной за барной стойкой несомненно стоял один из его пра-пра-в дцатом колене -правнук. Незаконнорожденный, конечно. В глазах бастардов всегда плещется неразбавленная жажда жизни коньячной крепости, а в жестах сквозит сила и хватка. Бородач с усталыми глазами цвета ночного моря с маслянистыми отблесками луны в нем вытирал последние чашки. Одну за другой, тщательно и основательно. Мыслями он был за тридевять земель. Я подумала, что именно так мужчины сбрасывают за борт дня балласт стресса, тревог, ненужного ментального мусора. А мне, женщине, необходимо пропустить те же переживания через жернова слов и фраз. Не проговоренные они будут толпиться внутри, напирать друг на друга, перетягивать канат на себя. Поэтому лучше выпустить их на волю, выговорить.

– Можно мне некрепкий кофе и вон то пирожное? – Нарушила задумчивость и тишину.

Полночный Одиссей невозмутимо нацедил мне кофе из задремавшей-было кофе-машины. Она еще долго пофыркивала и оплевывалась, выражая свое недовольство внезапным пробуждением. У меня случилось счастьице: ночь, кофе, пирожное, позволение все это выпить и съесть без зазрения совести в компании пирата, что прикидывается барменом.

Мы молчаливо поглядывали друг на друга. Я позвякивала ложечкой о край фарфоровой чашки. Потягивала кофе. Потомок корсаров невозмутимо хозяйничал: вытирал, убирал, упеленывал бутерброды пленкой как заботливый отец и укладывал их в холодильную камеру. Несмотря на минутную стрелку, что успела отмерить пятнадцать минут нового дня, прощаться не хотелось.

– Наверное, нельзя пить кофе в полночь. Обрекаешь себя на бессонницу, – произнесла сама себе, просто, чтобы выпустить наружу засидевшиеся птахи-слова.

Великан вперился в меня заинтересованным взглядом, поскреб завитки бороды и антрацитовую тату-абстракцию в вороте рубахе. Пробасил вдумчиво:

– Можно! Если хочешь, можно. Какой смысл ставить себе заборы и стены «того нельзя», «этого нельзя», «кофе в полночь нельзя». Так душа забудет, чего она хочет, а значит, забудет, зачем пришла в этот мир…

Помолчали, продолжая диалог, но уже без слов. Важное рождается в тишине.

– А где моя любимая чашка с надписью? – фарфоровый бок чашки в моей руке был девственно бел, я не обнаружила на нем заветной надписи, что полгода назад обрадовала меня и заставила встрепенуться.

Бородач полминуты мерил меня взглядом, молча перебирал четки воспоминаний: «Мы встречались? В какой жизни?». Я читала его мысли-странствия по глазам. А потом из середины стройных рядов белых чашечных попок выудил одну и поставил передо мной:

– Вот эта?

«Sembra quasi impossibile finche’ non viene realizzato». «Всегда кажется невозможным до тех пор, пока не сбудется». Я кивнула, улыбаясь.

– Кто ты? – спросил полночный Одиссей.

– Ты не узнал меня? – лукавство в моем голосе пополам с серьезностью. – Я сладкоголосая сирена, что увлекала тебя своим пением на рифы сотни жизней тому назад.

– Мы еще увидимся? – вглядывался-вчитывался не в глаза, но в самую сердцевину души.

– Да. Завтра в полночь. У этого синего моря, – указала на рокочущую мглу за окном. – И налей мне полночный кофе в «мою» чашку, пожалуйста.

Lascia un commento

Il tuo indirizzo email non sarà pubblicato. I campi obbligatori sono contrassegnati *